Фильм создан по заказу
Комитета общего и профессионального образования Ленинградской области
"Дитя двух семей"
На тот момент, когда мы забирали Кирилла,
мы знали, что мама у него
лишена родительских прав,
находится в местах лишения свободы.
Мама является одинокой мамой по документам.
Мы знали, что у него есть еще старший брат и сестра,
в отношении которых мама тоже
была лишена родительских прав,
и эти дети были усыновлены за рубеж.
Когда я узнала, что он в приёмной семье,
у меня первая мысль была такая:
я не выпущу его, как бы, я сейчас,
главное, чтобы мне его не упустить,
чтобы у меня его вообще не забрали
и не огородили, вот как от первых детей.
То есть у меня была только одна мысль:
думала, любыми путями я залезу в эту семью,
то и се, это вот у меня была первая...
С мамой очень сложно начали общение,
причем я очень не хотела этого общения, очень его боялась.
Сначала нам стали приходить письма из органа опеки
с просьбой предоставить какие-то определенные документы,
например, из детского сада, от докторов о состоянии здоровья.
Я так поняла, что это как раз Людмила Владимировна запрашивала информацию.
У меня спросили, готова ли я общаться с Людмилой Владимировной.
На тот момент я была не готова.
Приемные родители, понимая и осознавая, что они
не готовы поддерживать кровные связи ребенка,
с единственной мыслью и с иллюзией,
что они могут начать с этим ребенком
все с чистого листа якобы для этого ребенка,
для блага этого ребенка начать все с чистого листа,
оказываются в большом заблуждении
и в большом затруднении,
потому что ментальная память даже младенца –
она на уровне феномена
все равно содержит информацию
о своих кровных связях,
и этот феномен обойти и обмануть
никаким образом не представляется возможным.
Кирюша, сынок, сердечко мое родное,
Солнышко мое ясное!
Как у тебя дела?
Сынок, пиши все о себе, роднуля мой!
Поздравляю тебя, Кирюша, с наступающим праздником,
Светлым Христовым Воскресением,
желаю тебе, сердечко моё,
крепкого-крепкого здоровья!
Пусть в наступающем году будет
как можно больше светлых и радостных дней!
И храни тебя, сынок, Господь!
Всегда твоя мама.
Я эти письма получала,
и я не знала, что с ними делать.
Я разрывалась, потому что, с одной стороны, мне было страшно.
Потом я просто ревновала,
потом я начала думать о том, что это...
по большому счету это не мой ребенок.
Вот это не мой ребенок, это ребенок, который...
ну... послан мне свыше,
что он попал в мою семью.
И я начала задумываться о том,
имею ли я вообще право
вот так вот распорядиться его судьбой.
И вот... почему-то вот это как-то мне помогло, наверное.
И я с большим трудом перешагнула,
просто перешагнула, со слезами,
с истериками, я перешагнула.
Когда я рассказала и показала письма Кириллу
о том, что у него есть мама, у нас... мы рыдали все.
Она очень грамотный, умный человек, очень.
У нее сердце большое.
Она все поняла, она поняла.
Она говорит: "Да, Люда" – не сразу,
то есть, естественно, с осторожностью,
со всем, то есть у меня, говорит, мнение...
Но это понять тоже,
я ее понимаю вообще прекрасно.
Вот, она говорит, не сразу все это, но тем не менее
она мне не отказывала, ни разу
она мне не отказала в том, чтобы я с ним не общалась.
– Ну все...
– Да мой золотой, он еще и на доске,
опять на своей доске!
Иди ко мне. – Именно на этой-то я и упал.
– Помадой тебе ухо не испачкала? Нина Николаевна, я это самое...
Здравствуйте! Я привезла эту справку. – Ага, хорошо.
Понимаете, вот когда родители созрели
до работы с кровной семьей,
это не просто профессионализм,
это уже акт любви по отношению к ребенку.
Они потом понимают, когда вот привязываются к ребенку,
когда они его полюбили, они понимают,
как важно работать с семьей.
Но, кроме таких, может быть, вещей психологических и так далее,
здесь есть еще и обстоятельства,
связанные с недостаточным сопровождением приемных семей,
c недостаточными услугами специалистов в этом отношении.
Потому что, конечно, когда речь идет
об общении ребенка с кровной семьей,
очень важно, чтобы было сопровождение.
Очень важно, чтобы какие-то вопросы не падали
полностью на приемного родителя.
Вы знаете, вот когда Людмила Владимировна вернулась,
и первая наша встреча...
и я выдохнула.
Я даже не могу объяснить, почему я выдохнула.
Во-первых, я перестала бояться.
Я поняла, что она ребенка любит
и она будет действовать только так,
чтобы ребенку не навредить.
Для меня это было главным.
Все, и я выдохнула.
А потом, понимаете, вот я по Кириллу вижу,
что ему это нужно.
Ему это хочется, ему это нужно.
И когда долго там мама не звонит,
он сам звонит ей.
И они найдут, о чем поговорить.
Ему нужна мамина любовь, понимаете?
– А как пойдете без зонта, промокнете? – Нормально, нет, я пережду, не переживайте!
– Мам, залезь под крышу туда, тебе разрешат.
– Я-то думаю, у нас кафешка здесь...
Я думала, сейчас... – Так, может, мы все вместе пойдем, Нина Николаевна?
– Да погуляйте вы, поговорите, пообщайтесь... – Да Нина Николаевна, да давайте вместе пойдем!
– Пойдемте вместе! Мотанемся...
Чего, все равно времени туда да сюда.
Пойдемте! – Может, вы пообщаться хотите, поговорить.
– Я вижу, он сейчас весь настроен.
Да так я все равно у него что-нибудь спрошу,
что, какие у нас тут тайны, что ли, какие-то?
Скорее всего, в правовое поле
взаимоотношения эти вписать невозможно,
потому что здесь ежеминутный
личностный фактор срабатывает,
ежеминутно срабатывает,
потому что люди даже сами не знают,
как они отреагируют на ту или иную ситуацию.
Но единственный момент, который,
естественно, прописывается законодательством, –
это обеспечение безопасности ребенка.
Если на данный момент развития ситуации
ребенку, общаясь с кровными родственниками,
угрожает или психологическая, или физическая опасность,
то о развитии этих отношений не может быть и речи.
Необходимо тогда специалистам из службы сопровождения
и специалистам опеки каким-то образом
подвести ситуацию к ее безопасности, если это возможно.
И только тогда развивать уже внутриличностные отношения.
Вот знаете, в семье бывает несколько детей,
и я вот твердо понимаю, что и мам может быть тоже несколько.
У меня второй... Ну получается, как бы Эля,
которой тоже сейчас 17 исполнилось,
и в моей семье она тоже с 9 лет.
И попала она ко мне,
потому что мама оказалась в местах лишения свободы.
Тетя Маша начала сразу искать...
она... чем мне нравится, она начала искать
отделение, где мама была.
Потом искала, где она сейчас сидит.
Вот она нашла, и мы ей потом начали письма писать.
Ну, мама начала мне письма писать, я ей тоже.
А так да, я скучала по ней,
потому что все-таки мама родная.
И поэтому я хотела увидеться,
потому что страшно было,
что я просто забыла маму.
Забыла, как она выглядит,
какие волосы, какой голос,
какая внешность, какой рост –
вообще ничего не могла сказать, и было очень страшно.
Если, скажем так, ребенка, конечно,
часто перемещают, то очень тяжело стать
мамой за короткий период времени.
Но вот если была биологическая мама
и сейчас есть постоянная приемная,
то однозначно: вот Коля до сих пор, ему 20,
его уже никто не заставляет,
но он зовет меня "мама", и во всех постах он все-таки...
И считает меня мамой... Вот я вижу это,
я чувствую это, если так можно сказать.
Ну отца я не видел вообще,
а маму помню, помню хорошо.
Отношение... наверное:
женщина, которая просто меня родила. Все.
То есть вот, да, вот она меня родила, она моя мама, все. Не больше.
Я не помню ни заботы, ни ласки, ни вообще какого-то внимания.
Дедушка мне пытался показать отца,
что вот он там-то жил, там вот у тебя там еще есть,
получается, сводный брат или что-то такое, но...
не интересно мне.
Как раз вот отец меня вообще не волнует,
кто он там, что он был, кем.
Я понимаю, вот есть дети,
у которых там есть тоже отцы.
Но ты их хотя бы видел, ты хоть что-то о нем знаешь.
Он как-то за твоей жизнью какую-то роль играл там, я не знаю.
Есть те, кто не общаются, все равно они как-то навещают,
или дети навещают отцов, либо отцы детей,
а тут – вообще пусто, ноль.
Не было, значит, не было и не надо.
Вот хожу, пенсионеров кого подстригу,
кого и мужики так попросят с работы,
чтобы не платить, но это все вот,
конечно, копейки, но все равно, это же копейка.
Еще пошла на базу, там тоже... сторожем.
Анкету заполнять. Я им призналась, что я судима.
И сначала сказали: приходите заполнять, и все,
сразу и отказались, и никто мне больше не позвонил.
В общем, Нина Николаевна, вот так вот, не знаю.
Я ему говорила: Кирюш, как вот насчет того,
чтобы если вместе жить? Я ему задала такой вопрос,
на что он мне сказал прямо, он говорит:
мамушка, ты, говорит, не обижайся,
у меня, говорит, там все устроено, там у меня школа, друзья,
как бы уже обжитое свое пространство, то есть все, говорит.
Он мне прям как взрослый человек все это объясняет.
Я вот на него так вот смотрю, он говорит:
"Ты не обижайся только!
Давай я к тебе буду просто всегда приезжать в гости".
Вот когда, говорит, ты обустроишься, устроишься,
я, говорит, к тому же тогда подрасту, там уже, говорит...
Вот, это были его слова.
Мы с ним один на один разговаривали.
Я хотела, думаю, пока чтобы никто не слышал и не видел,
но, думаю, дай я хоть пойму-то, как он, чего он там себе.
Нет, он говорит: "Мам, ты не обижайся, пожалуйста".
Я убеждена в том, что ребенок, оказавшийся в замещающей семье,
имеет потребность
осознания или отсутствия, или наличия возможности
общения с кровными родственниками.
Вопрос только в том, что или это принять
и приложить к этому силы,
чтобы это в сознании ребенка понимание было
как минимум подпитано, как максимум развито,
или же все силы приложить к тому,
что сделать вид, что у ребенка этой потребности нет,
потому что это неудобно для взрослых,
потому что это требует каких-то личных усилий,
потому что это требует каких-то эмоциональных вложений,
и это напрягает.
А в планы родителей это не входило.
И вот опять же, но это моя позиция:
я взяла ребенка, я его воспитываю,
и не может такого произойти, что в 18 лет
мои договорные обязательства закончились,
я говорю ребенку: "До свидания!
Дальше ты идешь по жизни один".
К сожалению, опять же опыт показывает,
что такие случаи существуют,
когда приемные родители,
оборвав все кровные связи ребенка
с родственниками и близкими людьми –
ребенку исполняется 18, они ему говорят:
"Все, ты взрослый, ты дальше шагаешь сам".
А куда сам?
Куда сам?